енькин сынок. А все, что в
  действительности или в воображении Федора Васильевича унижало достоинство
  его самого или членов его семьи, "дома", вызывало в нем резкую,
  протестующую реакцию.
   Менторски, педантично разъяснил Федор Васильевич жене, что Анатолий
  уехал не на Северный полюс, а в населенный пункт, что там наверняка
  имеется радио и, услышав о войне, он, разумеется, поспешит домой.
   Однако Мария Антоновна не успокоилась - ее пугала, угнетала мысль, что
  сына могут послать на фронт, - и этого Федор Васильевич уже не мог ей
  простить. И хотя в душе был уверен, что в армию Анатолия не призовут, да и
  война эта наверняка кончится очень скорым разгромом немцев, он сердито
  сказал, что его сын не слюнтяй и не трус и в свои двадцать три года не
  будет держаться за юбку матери.
   Это вызвало новый поток слез Марии Антоновны. Валицкий резко крикнул
  ей: "Прекрати!" - и ушел в свой кабинет.
   Поздно вечером у Валицких неожиданно появился Андрей Григорьевич
  Осьминин. Он сказал, что заехал ненадолго, потому что через час в
  больнице, которой он заведовал, состоится экстренное общее собрание.
   Валицкий молча посмотрел на своего мешковато одетого, лысого,
  страдающего одышкой друга и внезапно ощутил нечто похожее на угрызения
  совести оттого, что Осьминин, видимо, занят каким-то серьезным, неотложным
  делом, в то время как сам он сидит в своем кабинете, будто ничего не
  случилось.