овало говорить. По крайней мере сегодня. Осьминин
  встал.
   - Вот что, - сказал он и, пожалуй, впервые за долгие годы знакомства с
  Валицким посмотрел на него с явной неприязнью, - мне не нравится твой тон.
  Сидеть в кресле и с профессорским видом рассуждать, когда на фронте уже
  наверняка гибнут люди...
   - Но что же мне остается делать в мои шестьдесят пять лет? - усмехнулся
  Валицкий. - Для рядового я староват, в генералы меня не произведут, как,
  впрочем, и тебя, я не медик, латать животы не умею, - следовательно,
  единственное, что мне остается, - это именно рассуждать! Не понимаю, чего
  ты раскипятился? Как я сказал, мы, очевидно, победим...
   - Очевидно?!
   - Боже мой, не разыгрывай из себя энтузиастического комсомольца! Да,
  очевидно, потому что война есть война, и всегда остается какой-то
  процент...
   - Ты допускаешь мысль, что Гитлер...
   - Подожди! У меня, как ты понимаешь, нет никаких симпатий к этому
  господину. В нем в наиболее концентрированной форме сосредоточилось все
  то, что я ненавижу. Он демагог, изувер - словом, как принято говорить,
  реакционер.
   - Именно поэтому он обречен!
   - Довольно наивное рассуждение. Ты просто малообразованный человек,
  Андрей! Если бы ты столь же усердно изучал историю, как больные сердца и
  желудки своих пациентов, то знал бы, что в развитии человечества бывали
  периоды, когда варвары на довольно долгие времена успешно подавляли
  несравненно более