еле иду, голова кружится, все плывет, больно...
  Пришла, уже около часа, а он сидит у телика, газету читает. Я вся помятая,
  грязная, заплаканная, а он ничего и не заметил, кино досмотрел и улегся. Я
  ему сказала, а он говорит не фиг пешком ходить, езди на троллейбусе с
  остальными - и все...
   Она нервно теребит локон - рыжеватую прядку над ушком, а я молчу.
  Потом притягиваю ее к себе. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на
  груди. Я трогаю пуговицу на ее блузке, она вздрагивает, придерживая ворот
  руками, и я ласково, но настойчиво, отвожу ее руки. Она, покорно и
  безучастно глядя в сторону, молча разрешает себя раздеть.
   - Леди не движется! - важно и значительно провозглашаю я, и она
  наконец улыбается...
   - Ты искусал меня вчера... - шепчет она, обнимая меня на кровати, и
  тянет руками мою голову к своей груди.
   Я в ответ тихо рычу. Она фыркает, а затем вздрагивает:
   - Ой, больно! Тише... тише...
   Грудь твердеет и наливается сладким соком, дыхание тяжелеет и
  учащается.
   - Я тебя поцелую, - бормочу я и тянусь к рыжеватому треугольнику
  шелковистых волос внизу живота.
   - А я тебя, - шепчет она, хватает моего приятеля, который, чувствуя
  приближение приятной процедуры, гордо поднял голову. Он оказался прав,
  было очень даже