ла:
   - Не сюда... если хочешь... - И покраснела. Не знаю, как я сумел это
  разглядеть - скорее почувствовал.
   Скукожившийся, было, приятель воспрянул - выпала возможность
  ознакомиться еще кое с чем. Новый путь был трудноват, и нам с этим
  любопытным типом пришлось тяжко. А Ленка сразу начала кричать, из глаз ее
  потекли слезы, она звала мамочку, сказала все междометия русского языка,
  из чего я разобрал только "милый" и "еще"...
   Когда все кончилось, она долго вжималась мне в плечо, сотрясаемая
  всхлипами, похожими на истерику. Ее коготки впивались мне в спину и в шею,
  но я терепел и гладил ее по мокрой дрожащей спине и голове. А она шептала
  в мокрое от слез плечо:
   - Ну что же ты со мной делаешь... я ведь теперь все время тебя хоч
  у... у меня сын, не могу же я... милый...
   Тогда я понял, что люблю ее, как никогда никого не любил. И никогда
  не смогу ее забыть, всю жизнь мне теперь будет чего-то не хватать. И уж
  совершенно непонятно мне теперь было, что со всем этим делать. Она спала,
  а я сидел и думал. Думал, что третий день закончился и осталась еще
  половинка, что часа через три (где-то далеко в Хельсинки) техники начнут
  проверять бортовые системы серебристой птицы-самолета, он взовьется в небо
  и нацелится клювом на... И уснул, не додумав