облако омрачало сиятельные горизонты Винсента -
  воспоминание об Александре, оставленной им наедине с Робином в их
  московской квартире. Винсент и сам толком не понимал, почему это его
  беспокоит. Ему было пятьдесят четыре, а Александре - от силы тридцать, то
  есть она вполне годится ему в дочери. Конечно, это ничего не значит, но,
  черт возьми, - что в ней притягательного? Невзрачная русская замухрышка и
  "метла" с вечно падающими чулками! Любая девка из Западного Голливуда даст
  ей сто очков вперед! А уж про московских стрипти-зерок с их торчащими
  сиськами и говорить нечего! И все-таки... все-таки было, было в ней нечто,
  что поразило Винсента как раз накануне его отлета из России. В ее истерике
  над трупом мужа было какое-то неведомое Винсенту исступление женственности
  и даже не столько женственности, а - материнства! Да, и в Италии и в США
  жены тоже плачут по своим умершим или погибшим мужьям. Но на такую
  запредельную истерику способны там только матери, а не жены. Да и то не
  все. И в те минуты, когда Александра билась в его руках, брыкалась,
  материлась и рыдала по своему мужу, Винсент вдруг подумал, что никто, даже
  дети, никогда не любили его вот так, до крика. И никто не будет так
  убиваться по поводу его смерти. И он, живой, вдруг позавидовал этому
  мертвому, в канализационном дерьме парню. И совсем иной, а никакой не
  замухрышкой и "метлой" он вдруг увидел тогда Александру и открыл