е извиняются! Он свой
  кошелек спьяну под кресло выронил, а на меня попер!
   - Я извиняюсь.
   -Да я тя убью, мерзавец! Ты мне ноги целовать будешь!
   - Буду.
   - На! Целуй! - Она вдруг подняла свою пудовую ногу, а "Евстигнеев"
  согнулся, как кронштейн настольной лампы, и чмокнул ее в толстую коленку.
   Самолет стонал от хохота.
   Только татарин, сосед Александры, говорил возмущенно:
   - Нет, мужчину так унижать нельзя. Хватит над ним издеваться!..
   Но его никто не слушал.
   Блондинка-продавщица снова толкнула "Евстигнеева" - еще дальше по
  проходу.
   - Я тебя все равно убью, ублюдок! Скажи и тут людям: я брала твои
  деньги?
   И только протащив его до самого конца салона, вернулась в свое кресло.
  Но остыть не могла:
   - Подонок! Нет, я его все равно убью за позор! Он в Москве дальше
  аэропорта живым не уйдет! Где мой паспорт? Катя, - обратилась она к своей
  соседке, - ты мой паспорт не видела? Он же в кошельке был. Елки-палки,
  опять паспорт пропал! Из-за этого подонка! - Она вывалила из сумки все
  свои вещи, вытянула из-под короткого платья тяжелый бязевый патронташ с
  брикетами денег, но паспорта и там не было, и она завыла в голос: - Да что
  ж я такая несчастная, люди! Опять паспорт пропал! Второй раз за день!
   Стюардессы и пассажиры полезли под кресла, кошелек с паспортом нашелся
  где-то в Двадцатом ряду, и "Гундарева" счастливо затихла с ним в своем
  кресле.
   Лэсли вставила пробки в уши,