то вопит на митингах, что рабочий класс хочет назад, к
  коммунистам? Нет, вот он, народ! И это вам не прежние, как при Брежневе,
  театрализованные, понимаешь, митинги-встречи! Нет, сегодня уже никого не
  заставишь супротив души и воли выносить властям хлеб да соль. Так пусть
  включают телевизионщики свои аппараты - он, президент, узнал этого старика
  - доменного мастера, которому пятнадцать лет назад он своими руками
  приколол на грудь звезду Героя Труда.
   Президент встал, позволил холуям помочь ему надеть пальто и меховую
  шапку и, развернув плечи и грудь, вышел из самолета на трап. Морозный
  ветер со снегом приятно ожег лицо, прожекторы киношников ослепили глаза, и
  он, почти не видя встречающей толпы, ее плакатов и дюжих "витязей"
  секретной охраны, загодя улыбнулся выступившему ему навстречу старику с
  хлебом и солью.
   Да, не подкачала родина! И он не подведет родных уральцев, он знает
  ритуал: с поклоном примет поднос, передаст его помощнику, а сам тепло,
  по-сыновнему обнимет седоусого старикана.
   Он спустился по трапу. Мощные прожекторы слепили глаза, в их лучах
  искрились снежинки, и со всех сторон целились в лицо объективы кинокамер.
   Но что это? Седоусый старик вдруг отступил на шаг и сказал:
   - Подожди, родимый! Слово хочу сказать, однако!
   Президент улыбнулся и согласно кивнул: говори, отец!
   - А слово наше такое, значит, - крикнул старик, бодрясь. - Ты от нас
  вышел, от уральцев,