торила старуха.
   Он не понял, переспросил:
   - All snowdrops - how much? Патчом? - и обвел жестом все ведро с
  цветами.
   - Все хочешь взять? Ой, я не знаю. Тут, поди, тридцать букетов! Тут на
  девяносто тыщ!
   Винсент дал ей русскую стотысячную купюру:
   - Enough? Карашо?
   - Сдачу я тебе должна, милок, сдачу... - не веря своей удаче, старуха
  достала из кармана телогрейки мятую пачку мелких русских денег и
  трясущимися руками стала отсчитывать ему сдачу.
   Он махнул рукой:
   - It's okay! Карашо! Forget it!
   Но она не поняла, вручила ему горсть мятых рублей и еще перекрестила
  его:
   - Спасибо, милок! Дай тебе Бог! Будет старухе на хлебушек с чаем... - и
  протянула Винсенту мокрую охапку букетов.
   - Wrap it up, please, - и Винсент жестами показал, как заворачивают
  букеты. - Don't you have a paper to wrap it?
   - А газетку купишь, милок, газетку. Благослови тебя Бог! Дай те Бог
  мульон!
   Винсент взял цветы, положил на соседнее сиденье возле пакетов с
  гамбургерами и покатил в "Президент-отель", разбрызгивая апрельские лужи
  на неосторожных прохожих.
   Апрель уже стоял в Москве, апрель!
   По Тверской проезд был закрыт в обе стороны - тут шла краснознаменная
  коммунистическая демонстрация. Впереди медленно катил грузовик с
  гигантским портретом Зю Гана и мощными радиодинамиками, оглушающими улицу
  маршами времен второй мировой войны:
  
   Вставай, страна огромная!
   Вставай на