Армада северо-вьетнамских "Ми-8" возникла
  тогда с востока, в лучах встающего над хребтом Куанг-Бен и слепящего
  солнца и на бреющем полете вдруг обрушила шквал напалма и пулеметного огня
  на спавшие в тумане американские "апачи" и "кобры". Горело все -
  вертолеты, ангары, врытые в землю емкости с горючим, бараки с пилотами,
  палатки с технарями и вышка командного пункта. Взрывались, детонируя,
  склады с боезапасом, небо закрылось копотью горящего топлива и ошметками
  вертолетов, человеческих тел и земли.
   Но Робин уже не видел этого - при первом же взрыве соседнего склада с
  гранатами его вознесло в воздух прямо в его спальном мешке, потом швырнуло
  оземь и накрыло рухнувшими сверху дюралевыми стенами ремонтного ангара. Он
  очнулся лишь на другой день - в джунглях Се-Конга, в подземном госпитале
  северовьетнамцев. Как ни странно, на нем не было ни одной царапины. Но
  именно это привлекло к нему внимание русских военных инструкторов, одетых
  во вьетнамскую форму. Они вели себя как хозяева и главные победители в той
  войне, даже вьетнамцы-офицеры высшего ранга кланялись им и угождали.
   Молодой и плечистый русский лейтенант с косой челкой из-под пилотки и
  мощной грудью под небрежно расстегнутой гимнастеркой долго и в упор
  смотрел, как Робин пытается преодолеть немоту контузии выдавить из себя
  какие-то слова.
   - Он немой, товарищ Сое Кор, - сказал русскому врач-вьетнамец. -
  Мутизм.
   - Немой-хуей!