мальчик, наревевшись и описавшись, заснул на его руках.
   Наступил вечер - Робин чувствовал это по сгустившейся над крышкой
  погреба темноте и по дополнительной лесной сырости, которой потянуло
  сверху под эту крышку.
   Потом над ним прозвучали нетвердые шаги, грохот просыпанных на пол дров
  и шум упавшего тела, пьяный мат, лязганье дверцы деревенской печи,
  чир-канье спичек и гулкий выбух огня из этой печи, вызванный, наверное,
  тем, что дрова полили бензином. Но пожара не случилось, и бандиты,
  матерясь и забив печь дровами, пьяно протопали вверх по лестнице и уснули
  где-то вверху -не то на полатях этой русской печи, не то на чердаке.
   Слушать гул огня в близкой печке и одновременно замерзать в сыром
  погребе было невыносимо. Устав стоять с мальчишкой на руках, Робин сел на
  цементный пол, стараясь не касаться холодных стен. Наверное, если бы он не
  был связан наручниками с этим ребенком, он попробовал бы вскарабкаться к
  потолку и выдавить дощатую крышку - теперь, когда бандиты уснули. Но с
  прикованным к нему ребенком об этом не стоило и думать.
   Дважды он слышал, как где-то высоко, под крышей звонил телефон, но
  никто не брал трубку.
   Запястье резало наручником, и все же он задремал - обнимая мальчика и
  согревая его своим теплом. Он не знал, сколько он пробыл в этом забытье -
  ему вдруг привиделась теплая Калифорния, сухой и жаркий песок и ветер
  аризонских прерий и винсентовские питбулы