атерок в три
  секунды.
  
  А еще Запольский и Насибов веселились потому, что наконец предстояло
  реальное дело. Руки чесались, и топорщились плавники.
  
  Андрюшу Тихомирова вывести из себя мало кому удавалось. Даже в светлой
  памяти республике Чад, когда между распираемой, как новенькая зажигалка,
  пороховыми газами пещерой и спасительной полоской озерной воды не имелось
  ничего, кроме десятка вражеских пулеметных гнезд и пяти сотен обреченных на
  бессмертие шагов по белому, как соль, червивому от воронок песку; когда
  камни вокруг шкворчали и плавились в огне; когда кучерявые "шоколады" лезли
  под пули, как ночные мотыльки на лампочку, свято убежденные, что патроны-то
  у засевших в пещере, красноглазых от порохового дыма чужаков вот-вот
  кончатся и тогда осажденных белых людей можно будет, например, сварить на
  медленном огне,- даже тогда Андрюша только меланхолично засылал в
  раскаленный, плевавшийся гильзами "калаш" новые рожки.
  
  Вот и сейчас Тихомиров вовсе не заморачивался тем, что цель почему-то
  находится в Кремле, а не отсиживается где-нибудь на загородной даче, под
  охраной двух дюжин гоблинов.
  
  Решив, что больше ему на палубе нечего делать, Папа потопал в каюту.
  Сомневаться, что все получится как надо, причин не было. Как не было причин
  объяснять