на прочие экспонаты ветеранше с обломанной гардой -
  выкованной персидским мастером Нури, сыном Арисера. И Анатолий берег боевую
  ветхую подругу, с плеча не рубил.
  
  Тихомиров с Насибовым в сече вели себя иначе, к оружию пиетета не
  выказывали, как не испытывает землекоп любви к лопате: сломает - новую
  выдадут.
  
  И пусть они держали в руках непривычное для себя оружие, но что-что, а
  воевать умели. И, что особенно важно, являли собой "сыгранный" коллектив.
  Каждый знал, кто отвлекает, а кто готовит коварный завершающий удар, кто
  заходит под правую руку, а кто слева, кто в "час пик" должен подставиться
  (и не сдрейфить) - лишь бы господин Сумароков не уполз из княжеских палат
  живым.
  
  И все бы у них получилось тютелька в тютельку, кабы не чересчур крепким
  орешком оказался "заказной" мясоторговец Сумароков, кинувший Папу. Зажатый
  между алчно вжикающими клевцом и шестопером, выписывающий своей (пардон,
  ополченца Пожарского) сабелькой невпечатляющие петли Нестерова, он,
  казалось, еще полсекунды - и нарезанной селедочкой осыплется на пол.
  Выставив открывшиеся на месте ударов щербатые мослы, пачкая музейный паркет
  своей маслянистой торгашеской кровью.
  
  А не фига!
  
  Из самого невероятного, крайне неудобного положения - ноги расставлены
  слишком широко,