ала... в смысле рисовала. Анненский позвонил, я закрыла дверь комнаты,
  где работала, пригласила его в гостиную, а сама пошла на кухню варить кофе -
  он выразил желание выпить чашечку. Возвращаюсь, а Анненский в спальне... -
  От злости у меня сел голос. Пришлось откашляться. - Рассматривает мою
  работу. Я просто онемела от ярости. А он стоит как ни в чем не бывало.
  Любуется... - В голосе у меня снова появилась хрипотца. - Увидел меня, даже
  не смутился! Просиял как медный таз и давай нахваливать. Когда мой столбняк
  прошел, я ему чуть кофе в рожу не выплеснула. В последнюю секунду
  удержалась. Подумала: ведь он, убогий, даже не понимает, что творит. Видно,
  мама с папой в детстве не преподали элементарных правил поведения. В общем,
  я его очень резко осадила, буквально вытолкала из комнаты и пресекла всякие
  попытки поговорить о живописи. Мы занялись договором, и я строго следила,
  чтобы беседа не выходила за рамки этой темы. И вот, в ресторане Анненский
  решил наверстать упущенное. Говорил, что у него есть связи. Что, возможно,
  ему удастся устроить мою персональную выставку. Обещал рекламу в прессе.
  Короче, разливался соловьем.
   - А вы?
   - А я сказала "нет". Раз пятнадцать. С первых четырнадцати до него не
  дошло.
   - Но почему? - удивился Куприянов. - Насколько мне известно,
  персональная выставка - это очень лестное для художника предложение.
   - Возможно. Но я никогда не выставлялась и выставляться не собираюсь, -
  отрезала