едительством. И
  шестое чувство подсказывало: я не смогу удовлетворить их любопытство. При
  всем многообразии и полезности сведений, коими я обладаю, вряд ли они
  вызывают столь жгучий интерес, что ради них стоило глушить меня наркозом и
  тащить в неведомую даль на допрос с пристрастием.
   В связи с этим спрашивается: а какие действия предпримут любознательные
  джентльмены, когда я вопреки их ухищрениям продемонстрирую свою
  неосведомленность? Крайне сомнительно, что, переломав мне пальцы, они
  вежливо извинятся и отвезут меня в ближайший травмпункт. Но даже если я
  ошибаюсь и возвожу напраслину на хороших людей, мысль о сломанных пальцах не
  представлялась мне особенно соблазнительной. А посему, решив оставить до
  лучших времен вопросы, кто мои похитители и что им от меня понадобилось, я
  сосредоточилась на проблеме обретения свободы.
   Упершись ладонью в шершавую доску стены, я осторожно встала и сделала
  два шага по направлению к люку. Перед глазами все поплыло, и мне пришлось
  ухватиться за стропилину. Несколько минут я стояла, покачиваясь, точно
  былинка на ветру, потом справилась с головокружением и сделала еще два шага.
  На ноги в носках холодно было даже смотреть, но зато отсутствие обуви
  позволяло двигаться бесшумно. Добротные толстые и, по-видимому, нестарые еще
  доски пола почти не скрипели.
   Как и следовало ожидать, люк оказался запертым снаружи. Я медленно
  вернулась на продавленный пружинный матрац, служивший мне штаб-квартирой,