артирой, и
  устроила военный совет сама с собой. Я не знала, сколько у меня времени до
  возвращения похитителей, но, несмотря на сковавшее мозг оцепенение, ощущение
  опасности росло с каждой минутой. Оно посылало в кровь адреналин, который не
  только усиливал дрожь, но и возвращал к жизни застывшие мышцы и извилины.
   "Раз люк заперт, остается только один путь на свободу, - думала я. -
  Окошко. Эти сволочи не приняли его в расчет, полагая, что взрослому человеку
  в такое отверстие не просочиться. Но они не учли мою комплекцию. Если сумею
  протиснуть голову, остальное уж как-нибудь пролезет".
   Я огляделась в поисках веревки, но заметила только кусок провода с
  лампочкой в патроне, которая болталась недалеко от меня под самой крышей.
  "Наверняка под напряжением, - решила я, смерив его неприязненным взглядом. -
  А даже если и нет, все равно нечем его отрезать". Похитители сняли с меня не
  только сапоги, но и куртку, где в кармане были ключи с небольшим перочинным
  ножом в качестве брелока. Стуча зубами, я завернулась в одеяло и случайно
  уронила взгляд на матрац. Поверх него была постелена какая-то древняя тряпка
  - то ли штора, то ли тонкое покрывало. Впрочем, прошлое тряпки значения не
  имело, имело значение ее состояние - весьма плачевное, надо сказать. В
  некоторых местах рисунок почти стерся, и сквозь крупное сито ниток
  проглядывали пожелтевшие бледно-голубые и белые полосы матраца. "Должно
  быть, порвать ее будет нетрудно", - с надеждой подумала я и взялась за дело.