ась вырваться из
  западни часов через десять. В крайнем случае - двенадцать.
   Вечером в пятницу я все еще торчала под дверью чулана и, монотонно
  изрыгая проклятия, ковыряла фанеру тупым столовым ножом. Массивный куб
  чугунного (или это была черная сталь?) замка демонстрировал полное
  пренебрежение к моей мышиной возне.
   Стопроцентная погрешность в расчетах объяснялась не отсутствием у меня
  трудового энтузиазма, а безобразными условиями труда, от которых встали бы
  волосы дыбом у всех создателей КЗОТа поголовно. Мало того, что мой
  инструментарий не годился даже для культурного потребления морковных котлет,
  мало того, что работать приходилось согнувшись в три погибели, точно нищенке
  на паперти, так еще и температура в рабочем помещении была ниже всякой
  критики. Каждые полчаса я мчалась в неостывшую еще комнату и, дыша как
  паровоз на негнущиеся красные пальцы, прижималась телогрейкой к
  благословенной печи. Ушибленное предплечье растолстело, покрылось багрянцем
  и энергично протестовало против попыток работать левой кистью. Правая кисть
  после нескольких часов эксплуатации объявила забастовку. К утру пятницы я
  уже готова была опуститься на четвереньки и зубами вгрызться в мороженую
  многослойную фанеру.
   Но мысль о капитуляции даже не приходила мне в голову, и двигала мной
  не столько жажда жизни, сколько врожденное отвращение ко всякого рода
  клеткам и ловушкам. Чтобы я, человек, не признающий никаких ограничений
  личной