безусловно, в моих силах".
   - Ты уверен, что хочешь набить желудок именно сырой картошкой? А как
  насчет бутербродика с осетринкой под сто граммчиков французского коньячку?
   - Хватит издеваться! Я серьезно спрашиваю.
   - Я тоже не шучу. Насмехаться над предсмертным желанием обреченного -
  дурной тон.
   Прошка притих, явно озадаченный моей последней репликой, а я потихоньку
  выпростала руку из рукава телогрейки и двинулась в путь к заботливо
  припасенным продуктам.
   - У тебя что - правда все это есть? - догнал меня Прошкин крик. - Что
  же ты раньше молчала, балда? Я тут, можно сказать, загибаюсь в муках, а она
  кормит меня баснями о возлюбленном Селезневе!
   Через полчаса мы умяли осетрину, сыр и хлеб. От коньяка осталось одно
  воспоминание. Подобревший Прошка, мурлыча от удовольствия, растянулся на
  клубнях.
   - Знаешь, Варька, - мечтательно проговорил он, - теперь мне почти не
  жалко помирать.
   - Интересно, как ты запоешь, когда в брюхе снова заурчит.
   - Э-э, живи сегодняшним днем. А что мы на сегодня имеем? Жизнью я
  доволен, позади прекрасная, насыщенная событиями молодость - какой смысл
  затягивать существование до немощной старости? И уж, во всяком случае, я ни
  за что не согласился бы поменяться местами с Марком или Лешей.
  Представляешь, какие они прольют слезы на нашей могилке? Какие
  прочувствованные речи произнесут! Жаль только, мы не услышим. При жизни-то я
  и клещами не мог вытянуть из них доброго слова.