невыносимее, но когда Леша вдруг отверз уста и
  заговорил, всем показалось, что лучше бы оно никогда не кончалось.
   - Ее убили, - пробормотал он, по-прежнему глядя в пространство. - Она
  не могла сказать, кто устроил покушение, и ее убили. А теперь убьют и
  Прошку...
   Он всего лишь огласил вслух мысль, которая у каждого вертелась в
  голове, но у всех возникло такое чувство, будто к смертному приговору
  приложили печать. Марк поджал губы и стиснул подлокотники кресла так, что
  пальцы побелели. Генрих побледнел, оторвался от стены и застыл, а Селезнев
  почувствовал резь в глазах. Когда Сандра вошла в гостиную и позвала всех на
  кухню, никто не пошевелился, а Леша продолжал вышагивать, как заведенный.
  Сандра постояла в дверях, а потом потихоньку села на диван рядом с Доном. И
  тогда вдруг заговорил Генрих:
   - Не верю! Она жива! Чтобы какие-то недоумки справились с Варькой? Да
  никогда! Она наверняка их перехитрила и сбежала или спряталась, или
  притворилась смертельно больной. Не знаю как, но она оставила их с носом! Я
  это чувствую, я просто знаю.
   Генрих всегда был добрым духом компании. В самые черные минуты, когда
  Прошке изменяло его неиссякаемое жизнелюбие, когда у неукротимой Варвары
  опускались руки, когда Лешина логика и здравый смысл оказывались
  бессильными, когда на Марка нападала черная меланхолия, командование парадом
  принимал на себя он. Мягкий и добросердечный сверх всякой меры, Генрих,
  разумеется, страдал не меньше,