ратом были еще подростками, к матери в Балаково
  приехала погостить двоюродная сестра - чудаковатая старая дева, помешанная
  на всевозможных гаданиях. Невзирая на сопротивление и насмешки, она имела
  обыкновение хватать за руки домочадцев и подолгу водить острым носиком вдоль
  линий ладони, сопровождая сие занятие пространными предсказаниями. Но
  взглянув на руку Ивана, тетка, против обыкновения, была немногословна.
  Тринадцатилетнему Селезневу запомнилось, как она вдруг нахмурилась и
  пробормотала вполголоса: "Не нравится мне этот крестик... Надо будет
  посмотреть дома по книгам..." Ванька увидел, куда она смотрит, и фыркнул:
  "Не волнуйся, тетя Вера, это вовсе не зловещая метка судьбы, а просто шрамик
  от отвертки - пропорол себе руку два года назад". Все за столом рассмеялись,
  а сконфуженная тетка до конца отпуска забросила хиромантию и развлекалась
  гаданием на картах.
   Пять лет спустя брат умер от белокровия, и Селезнева едва не свел с ума
  вопрос: "Почему?" Почему из двух генетически тождественных братьев, выросших
  в одном доме, евших один хлеб и практически неразлучных, заболел только
  один? Он терзал этим вопросом каждого врача, каждого биолога, с которым ему
  доводилось встречаться. "Трудно сказать", - говорили одни, пожимая плечами.
  Другие прятали свое неведение за наукообразными, но довольно бессмысленными
  фразами. Третьи бормотали что-то насчет условий течения родов - различных
  для первого и второго близнецов. А один старик акушер, принявший целую