вон из спальни, разбросав сгрудившихся у двери детей.
   - Козлов! - завопил ему вслед кто-то из одноклассников. - Поймают, в
  психушку отправят!
   "Пусть! - думал он и несся по коридору так, что ветер свистел в ушах.
  Пусть в психушку! Только бы не раздевали догола при всех! Хуже ничего не
  бывает".
   Но довольно скоро он понял, что ошибся. Бывает значительно хуже.
   Наперерез ему уже бежал воспитатель старших классов, здоровенный молодой
  мужик. Снизу по лестнице тяжело топал дворник Макарыч. С обеих сторон
  подступали опомнившиеся и разъяренные воспитательница с медсестрой. Он знал,
  сопротивляться бесполезно, но все равно, когда его схватили, продолжал
  брыкаться, умудрился укусить Макарыча за палец до крови.
   Через двадцать минут, привязанный к носилкам специальными кожаными
  ремнями, он лежал в фургоне детской психиатрической перевозки, но все еще
  извивался, брыкался и поливал фельдшера с врачихой отчаянным матом.
   - Не ори, уколю, - предупредила врачиха.
   - Да пожалуйста! Я не боюсь! Все равно буду орать, - буркнул Коля и
  продолжил матерную тираду.
   Машина встала на светофоре.
   - Не боишься? - Врачиха нехорошо ухмыльнулась. - Давай-ка, Василек,
  аминазинчику ему двадцать миллиграмм, внутримышечно.
   Фельдшер молча наполнил шприц, выпустил воздух, ловко повернул
  привязанного Колю чуть на бок, приспустил штаны, мазанул по коже ваткой со
  спиртом и быстрым движением всадил иглу.
   Было больно, но не