ом. Сначала он вообще ничего не почувствовал.
  Однако довольно скоро у него закружилась голова, во рту пересохло, тело
  сковала какая-то противная потная слабость, а главное, свело ноги и руки,
  как будто он сразу все отсидел. И совершенно пропала охота орать.
   "Нет, это не ерунда, - думал он, пытаясь преодолеть отвратительные
  ощущения, - теперь я понимаю, почему все боятся. Это в сто раз хуже, чем
  таблетки".
   Таблетки можно потихоньку выплюнуть. Ядовитую гадость из тела не
  выдавишь. Она моментально всасывается и делает из тебя придурка. От укола
  тупеешь и слабеешь. А сколько их будет в больнице?
   Надо стать тихим, шелковым. Пусть они думают, что он все понял. Пусть они
  забудут, как он дрался и вопил.
   Коля закрыл глаза и притворился, будто спит. В приемном покое воняло
  марганцовкой. Кафельные стены делали голоса гулкими, а крик отдавался эхом.
   - Не надо! Пустите меня! Я больше не буду! Домой хочу! А-а-а! - Худющая
  бритая наголо девочка лет десяти, совершенно голая, извивалась в руках двух
  теток в белых халатах и в марлевых повязках на лицах.
   Тетки пытались натянуть на нее больничную проштампованную рубаху с
  рукавами до полу. Она брыкалась, норовила укусить, оттолкнуть локтями и
  кулаками. Но тетки были сильнее. Их двое, она одна. Они быстро и ловко
  справились с девочкой, натянули рубаху, рукава связали за спиной. Девочка
  уже не орала, а тихо, безнадежно всхлипывала.
   - Я больше не буду, тетеньки,