й, с
  таким же диагнозом.
   - А ты? - спросил Коля, тараща глаза, чтобы не закрывались. - Ты как
  овощем не стал?
   - Я пока терплю. Но скоро не выдержу. Я здесь уже в третий раз лежу за
  этот год.
   - За что?
   - Сбегаю. Не могу. Маму хочу найти.
   "Такой же, как все", - с презрением подумал Коля и сам не заметил, как
  уснул.
   Когда он открыл глаза, был тусклый рассвет. Кусок сизого зимнего неба
  сквозь зарешеченное окно, обход, целое стадо врачей и сестер в белых
  марлевых масках, опять укол, потом завтрак, такой же, как в интернате:
  рисовая каша, жидкое приторное какао, кубик масла в капельках воды на ломте
  серого хлеба. За столом многие ели кашу руками или лакали из мисок, как
  собаки.
   Кроме уколов, давали еще таблетки, три раза в день. Он не глотал, так же,
  как в интернате, ловко прятал за щекой, а потом выплевывал. Но однажды
  проглотил нечаянно, хотел побежать в туалет, сунуть скорей два пальца в рот,
  чтобы вырвало. Но стало лень бежать, и сил не было. Один раз - ничего
  страшного, решил он. А вечером опять нечаянно проглотил две таблетки.
   "Надо отсюда сматываться, - думал Коля, - иначе станешь овощем или пнем".
   Однако думалось ему как-то вяло, тяжело. В мозгу стоял плотный туман,
  такой же сизый, как небо за окном, как лица "овощей". И почему-то все время
  хотелось есть. Голод сделался главным чувством и рос с каждым днем, заслоняя
  все остальное - ненависть, страх, отчаяние.
   Славика перевели куда-то