другой этаж. Теперь вместо него на соседней
  койке лежал совсем маленький мальчик, не старше шести. Он ни с кем не
  разговаривал, только плакал, накрывшись с головой одеялом.
   Как-то за ужином, с дикой жадностью слизывая комочки картофельного пюре с
  тарелки, он вдруг услышал:
   - Козлов, не делай этого. Перестань. Он поднял глаза. Над ним стоял
  Славик.
   - Меня завтра выписывают, - тихо сказал он, - я больше сюда не попаду.
  Сбегать не буду. Нет у меня никакой мамы. Если и была, то бросила меня,
  сволочь, и искать ее нечего. А я выдержал, Козлов, выдержал. Морду никому не
  набил, вел себя тихо. И меня выписывают, назад в интернат. Я отойду от
  уколов, стану опять нормальный. А ты, Козлов, не вылизывай тарелку, как
  собака. С этого все начинается.
   Он ушел, не оглядываясь. Коля смотрел ему вслед и думал: как же не
  вылизывать тарелку? Жрать-то хочется, а там столько остается. Как же не
  вылизывать?
   Однажды Коля проснулся среди ночи от того, что простыня под ним была
  мокрой. Он сначала не сообразил, что произошло, а потом его вдруг обожгло,
  как каленым железом. Нет. Вот этого не будет. Никогда.
   В интернате таких называли писунами. Над ними издевались все, кто как
  хотел. Лучше умереть, чем стать писуном, или пнем, или овощем. Славик прав,
  нельзя вылизывать тарелку, как собака. С этого все начинается. Славик
  выдержал, и он выдержит, тоже отойдет от уколов.
   Коля тихо встал, содрал с койки мокрую простыню,