бледенелой крыше. Гарик его не
  видел, но снизу заметили, и воцарилась гробовая тишина.
   Одна нога Гарика соскользнула. Ему было трудно держаться за ледяное
  железо ограждения рукой без варежки. В тот момент, когда онемевшие от холода
  пальцы разжались, Коля Козлов крепко схватил его за запястье. От
  неожиданности Голованенко сильно дернулся, его вторая нога потеряла опору,
  он уже по пояс болтался внизу. Он падал и тащил за собой Колю, при этом еще
  продолжал истерить, орать, теперь уже ему в лицо, мерзко брызгая слюной:
   - Отпусти, с-сука, не хочу жи-ить! Пусти, сказал! - А сам крепко цеплялся
  за вторую Колину руку и всей тяжестью тащил за собой, вниз, на припорошенный
  снегом асфальт интернатского двора.
   Внизу наконец опомнились. На крышу по пожарной лестнице уже поднимались
  санитар и дворник Макарыч.
   - Держись, пацаны! - повторял дворник. Санитар карабкался молча, только
  пыхтел. Коля одной рукой стискивал запястье Гарика, другой изо всех сил
  держался за ограждение. Он тоже был без варежек, и пальцы начинали неметь. К
  тому же тощий на вид Гарик оказался страшно тяжелым. Его крик слился в одно
  сплошное "А-а-а!..". Он уже не произносил матерных слов, просто орал, так
  что у Коли звенело в ушах. Дождавшись короткой паузы, он тихо, сквозь зубы,
  произнес:
   - Заткнись, а то отпущу.
   И Гарик послушно заткнулся. Он опять начал орать только тогда, когда
  санитар волок его с пятого этажа, уже связанного специальными полотенцами.
  Он