ортир
  открытый, без кабинок. Нужду справляли при всех, не стесняясь. А здесь можно
  было запереться.
   Он защелкнул задвижку, напустил горячей воды в большую облупленную ванну,
  нашел наколке зеленую пузатую бутылку, на которой было написано "Пена для
  ванн", добавил в воду густую, пахнущую хвоей жидкость, и получилась пышная
  пена. Это был кайф. Но довольно скоро в дверь постучали. Квартира все-таки
  коммунальная, ванная, хоть и запирается, но тоже - одна на многих.
   Потом долго не мог уснуть. Ему постелили на скрипучем диване в бабкиной
  комнате. Он ворочался с боку на бок под заунывный храп старухи и тиканье
  настенных ходиков. Иногда он проваливался в тревожное забытье, и ему сразу
  чудилось, как он встает, подходит на цыпочках к старухиной койке, накрывает
  ее лицо подушкой. А потом очень быстро сгребает в большую вышитую скатерть
  красивые безделушки. Кивающего китайского болванчика он заворачивает
  отдельно, аккуратно, чтобы не разбился.
   Даже во сне он понимал: ничего этого не будет. Нельзя. Но само желание не
  казалось ему странным. Нельзя не потому, что жалко старуху, а просто сразу
  попадешься и загремишь в психушку или в колонию. Да и потом, куда идти со
  скатертью, наполненной добром? Ведь кому-то надо продать, чтобы были
  деньги...
   Старуха застонала и тяжело заворочалась в темноте. Мальчик встал и на
  цыпочках подошел к двери.
   - Ты куда, деточка? - спросила старуха. Оказывается, она спала очень
  чутко. Или вообще не