сь, рыгнул.
   Появилась новая бутылка коньяку. Володя забыл о своих скромных битках
  по-московски, так увлек его разговор за соседним столом.
   - Там ведь кто остался-то, - молодой стал, рассудительно загибать пальцы,
  - бабка-параличка, мать-алкоголичка и этот сучонок. При таком раскладе с ним
  все может случиться. Выпадет, к примеру, из окна. Станет по улице шляться,
  машина собьет. Либо на помойке какую-нибудь тухлятину-отраву подберет,
  сожрет, и с концами. Пять лет всего, соображения - ноль. Голодный все время,
  как собака бродячая. И никто за ним не смотрит.
   - Ну хорошо, а копать начнут? Попадется какой-нибудь дошлый опер. Нет,
  Прыщ, не могу, - толстый помотал головой, - и не уговаривай.
   - Ну, Кузя, а? Ну такая площадь пропадает Центр, Патриаршьи, окна на
  бульвар. Как подумаю, прямо душа болит. И ведь такую там вонищу, такую срань
  развели, бабка под себя ходит, хозяйка пьяная валяется. Это ж несправедливо,
  когда в такой хате в центре Москвы всякая шваль живет. Не могу, замочу я
  сучонка. А, Кузя? Я ведь сделаю все по-тихому, чистенько. Никому и в голову
  не придет.
   Постепенно пустела вторая бутылка, и голоса за соседним столом
  становились все громче.
   - Зачем я так нажрался? - задумчиво произнес Кузя. - Машину здесь
  оставить, что ли?
   - Да ладно, ща кофейку покрепче, - махнул рукой Прыщ, - ехать недалеко
  совсем. Кто твою "Таврию" остановит? Была бы иномарка, тогда - да. Ну что
  решили-то, а?
   Кузя помолчал,