ним кто-то шел, а он пытался оторваться, но не мог,
  произнес Сквозняк совсем тихо, - в городе ведь легче исчезнуть. Он не мог
  уехать незаметно. Вот и не уезжал. Или я не прав?
   - Прав, - закивал Головкин, - как всегда, прав.
   - Но оторваться ему не удалось, - продолжал Сквозняк, - пулю он свою
  получил в итоге. Однако мы с тобой его не мочили и не заказывали. Значит,
  еще кого-то он обидел.
   - Ты думаешь, деньги взял тот, кто убил? - спросил Головкин шепотом.
   - Ты бы стал три дня бегать по Праге с миллионом? - вопросом на вопрос
  ответил Сквозняк. - Если его сумели вычислить и замочили те, кто приходил к
  тебе в номер, они все равно пролетели мимо денег. Он не таскал их с собой.
  Спрятал он мой "лимон" где-то там, в Праге. Печенью чувствую.
   - А толку? - вздохнул Илья Андреевич. - Никто, кроме Курбатова, не знает.
  А он не скажет. Может, конечно, и успел кому-то близкому сообщить, но это
  вряд ли...
   Стальные глаза смотрели в темноту и казались черными, бездонными ямами.
  Сквозняк молчал. От этого молчания Илье Андреевичу делалось не по себе. Он
  вдруг подумал, что вот так сидеть и молчать в темноте можно только с
  человеком, которому доверяешь. Пауза затянулась и стала невыносимой. Илья
  Андреевич закурил и тут же закашлялся. Потом произнес:
   - Я ведь позвонил по тому номеру, вежливо так попросил Антона
  Владимировича. Там молодой женский голос как рявкнет: какой, мол, номер вы
  набираете? Ну, я сказал какой. А она