нь в человеческом
  теле. Всего-то один удар, и привет. Просто и быстро, словно рыбу оглушить
  или куренку голову свернуть.
   Потом так было еще трижды. Двое молодых здоровых мужиков и пацан
  четырнадцати лет. Со всеми он справлялся легко, ударом руки по горлу. Они
  даже не сопротивлялись, будто понимали - бесполезно. И каждый умолял о
  пощаде, надеялся до последней секунды, каждый готов был отдать все, что
  имел, лишь бы жить.
   А чужая жизнь, оказывается, такая хрупкая, нежная. И так сладко
  чувствовать, что вот она, в полной твоей власти, чужая жизнь. Один удар - и
  нет ее. Ты самый главный, все можешь, все тебе легко. Даже дух захватывает.
   Однако пятое убийство далось ему тяжело. Пятый о пощаде не молил, жизнь в
  его теле держалась крепко. Не могло быть и речи об одном ударе, о голых
  руках. Пятого пришлось застрелить, причем так, чтобы до последней секунды он
  не догадывался ни о чем. Если б догадался - хоть за секунду до выстрела, то
  Сквозняк тут же стал бы трупом. Пятым был сам Монгол.
   Глаза-щелочки смотрели, не мигая, прямо в душу. Хоть и внушал Монгол с
  детства, будто нет ее, души, однако сам глядел именно в нее и видел, что там
  творится. Под взглядом Монгола молодой бандит чувствовал себя маленьким,
  беззащитным сиротой.
   "Знай свое место, - говорили глаза-щелочки, - все, что ты умеешь, я тебе
  дал. Все, что в тебе есть, - мое. И ты сам - мой, весь, с потрохами".
   Монгол никогда вслух не произнес этих слов, да