чь, когда одиннадцатилетний Коля Козлов
  карабкался по ржавой ледяной лестнице, была лишь началом. Расплачиваться за
  науку придется всю жизнь. Это несправедливо и унизительно.
   Сквозняк считал, что расплатился сполна. Четыре трупа, сделанные по
  приказу Монгола, - это вполне достаточно. Теперь он может сам сколотить
  небольшую бригаду и жить как вздумается, убивать по собственной воле, брать
  что хочется - не украдкой, не потихоньку от глаз-щелочек.
   После четвертого "мокрого" дела они отсиживались почти год. Монгол всегда
  точно знал, когда пора осесть на дно и как долго нельзя всплывать.
   Захар вернулся из зоны, авторитет его вырос еще больше. Здоровье его
  сильно подорвали чифирь, водка и несколько долгих голодовок-протестов против
  беспредела лагерного начальства.
   Теперь не было в России мало-мальски серьезного вора, который не приходил
  бы за советом и помощью к старому авторитету.
   Захар судил в самых серьезных разборках, за ним почти всегда оставалось
  последнее слово. В делах он участвовал только советами, мозгами, жил
  скромно, как и положено вору в законе.
   Сквозняк замечал, что нет в Захаре прежней жесткости. Бессмысленное слово
  "совесть" все чаще слетало с его губ. Иногда он начинал спьяну каяться в
  старых грехах, плакал под магнитофонные записи своего любимого Высоцкого,
  рассуждал о душе и Боге. Правда, только при Сквозняке он позволял себе
  раскиснуть.
   - Никому не верю, сынок. Никому. Вот помру я, и молодые