ла его жена Раиса.
  Кто ж знал, что через годы вылупится из нее толстое, грубое чудище? Глазки
  жиром заплыли, из голубых стали какими-то тускло-серыми. Кожа сделалась
  грубой, красной, над верхней губой даже жесткие светлые усики вылезли. Хоть
  бы выщипывала она их, что ли... И ладно бы после родов ее разнесло, это
  бывает со многими. Так ведь нет, не рожала она. Что-то с самого начала со
  здоровьем не заладилось, и остались они без детей. Из-за этого Головкин
  тоже, конечно, переживал, но не слишком. А вот возвышенной любви на старости
  лет хотелось...
   Конечно, в Москве Илья Андреевич себе и в мыслях никакого баловства не
  позволял. Сначала из страха перед бдительной супругой, а позже - из-за
  собственной скупости и осторожности. Утешался в командировках, но с каждым
  годом все реже.
   И вот сейчас, оставшись в пустой квартире в начале лета, почувствовал
  какое-то горячее юное беспокойство. Ночами ему не спалось, он думал, что
  годы проходят и деньги кончаются. Скоро Сквозняк вытянет из него все, до
  копеечки. А он так и не пожил в свое удовольствие. Вот, приоделся вроде,
  пару костюмов купил, и обедает теперь не в дешевых забегаловках, а в
  ресторанах, не в самых дорогих, конечно, но все-таки.
   А нарядная июньская Москва прямо светилась красотками всех сортов. И
  тоненьких-беленьких много, именно таких, от которых у Ильи Андреевича с
  юности подступал комок к горлу.
   Конечно, как человек трезвый и разумный,