йте, чтобы он закатывался!" С тех пор в семье выросла целая мифология
  об особенной "нервности" Стасика. Его не спускали с рук, ему позволяли все,
  с ним нянчилось большое шумное семейство, и убежденность в том, что все люди
  вокруг ему обязаны, осталась на всю жизнь.
   С возрастом, набив достаточно шишек, он все равно не расстался с этой
  счастливой, но опасной иллюзией. Однако он научился чувствовать людей. Он
  сразу угадывал, с кем можно быть капризным, избалованным принцем, а с кем
  нельзя.
   Лет до тридцати все у него складывалось замечательно. Он был хорош собой,
  остроумен, на нем как будто лежала печать успеха. Он писал талантливые
  стихи, и ему казалось, что нет в жизни занятия важнее. Ради одного
  четверостишия он мог не спать ночь напролет, выкурить пачку сигарет и, найдя
  наконец самые точные слова, самые глубокие яркие образы, засыпал под утро с
  легкой душой победителя и тяжелой от никотина головой.
   Но особенно кружили голову публикации в крупных журналах и толстых
  сборниках. Когда первая подборка появилась в молодежном
  альманахе-ежегоднике, он клал под подушку пухлый том в мягкой обложке, на
  которой был изображен толстоногий Пегас с воробьиными крылышками. Пусть из
  трехсот страниц альманаха ему принадлежала только одна. Он все равно
  просыпался утром с ощущением детского праздника в душе.
   Страничка альманаха или журнала с несколькими его стихотворениями
  становилась для Стаса на какое-то