оветскому государству. Может, повезет ему, усыновят
  порядочные люди, станет москвичом, будет жить в нормальной квартире.
   Врачи ее долго отговаривали, мальчик был здоровенький, крепенький, без
  всяких отклонений.
   Толя рано осознал себя сиротой, раньше, чем многие его сверстники. Еще в
  детском доме он понял: нет ни мамы, ни папы, никто не заступится, никто не
  спрячет от беды. А бед у него было много. Дети дразнились и дрались, няньки
  и воспитатели орали, наказывали, ночью снились страшные сны, и некому было
  пожаловаться.
   Вторым главным его чувством после голода стал страх одиночества. Его как
  магнитом тянуло в стаю, к вожаку под крылышко. Пусть вожак жесток и
  насмешлив, пусть за его покровительство надо дорого платить. Толя Чувилев
  готов был на все, лишь бы не отбиться от стаи. Собственное "я" не было для
  него ни цены, ни смысла. Оставаясь один хотя бы на полчаса, он чувствовал
  себя как бы голым, выброшенным на мороз. Ему хотелось к кому-то прилепиться,
  чтобы было рядом живое, надежное тепло.
   Более преданного Коле Козлову мальчика в интернате не было. Толя Чувилев
  смотрел ему в рот, подражал во всем, даже в жестах. Все, что делал Сквозняк,
  хорошо и правильно только потому, что это он, Сквозняк. Запас безоглядной
  детской преданности, который был щедро отпущен Толе Чувилеву с рождения и
  при иных счастливых обстоятельствах мог бы достаться его матери, достался
  маленькому лидеру, жестокому и сильному Коле Сквозняку.
   О матери