овна?
   Руки женщины на минуту замерли, но раскаленные батоны стали тут же
  заполнять круг.
   - Астахова... Астахова... - Руки в продленных рукавицах опять быстро
  задвигались.
   Женщина морщила лоб под низко надвинутой белой косынкой и продолжала
  перекладывать хлеб с круга на вагонетку.
   - Слышь, Ивановна, - крикнула она своей товарке, красноносой худой
  старухе, - ты Астахову помнишь?
   - Маню-то? - крикнула старуха в ответ. - Маню Астахову помню.
   Толик замер. Перестал дышать.
   - А ты кто ей будешь? - Старуха непрерывно двигала руками в таких же
  прожженных серых рукавицах.
   Она не могла остановиться ни на минуту, белые батоны валились на круг, их
  надо было перекладывать на ящики вагонетки, иначе будет завал, батоны
  помнутся, и стоимость брака вычтут из зарплаты укладчиц.
   Толик обошел круг и встал рядом со старухой, чтобы не перекрикивать гул
  цеха.
   - Я это... вроде родственник.
   - Не было у Мани родственников. А лет тебе сколько?
   - Пятнадцать.
   - Ты, значит, шестьдесят третьего года? Старуха уставилась на него
  бледными маленькими глазами, она смотрела долго, молча и очень внимательно.
  А потом отвернулась.
   Перед Толиком мелькали желтые батоны, серые рукавицы. Даже голова стала
  кружиться от жары и этого мелькания. Ему показалось, старуха вовсе забыла о
  нем. Он заглянул ей в лицо. Лицо было грубое, красное, совсем старое и
  некрасивое.
   - Иди, сынок, хлебушка возьми себе, сколько хочешь,