и иди, - сказала она
  наконец, - нечего тебе здесь...
   - Где она? - спросил Толик совсем тихо.
   - Зачем тебе? - так же тихо спросила старуха.
   - Я хочу знать.
   Старуха поджала губы и опять отвернулась. Толик решил, что не отстанет,
  не уйдет. Так и будет стоять здесь, пока она не скажет. Ведь знает. Точно
  знает... Но почему-то не хочет говорить.
   - Клава! - вдруг крикнула старуха, и Толик вздрогнул от неожиданности.
  Что расселась? Давай, подмени меня, замудохалась, перекурю.
   У окна на лавке сидели две женщины, пили молоко из пакетов и жевали
  горячий хлеб, откусывая прямо от батонов. Одна из них поднялась и не спеша
  направилась к кругу.
   Ивановна скинула серые рукавицы, не оглядываясь на Толика, пошла к
  выходу, сквозь строй гремящих вагонеток. Они вышли на улицу. Мягко светило
  вечернее сентябрьское солнце. Подъехал грузовик с синими буквами "Мука".
  Грузчик в грязном белом халате, пошатываясь и что-то напевая, прошел мимо,
  задел Толика плечом, матюкнулся и исчез в белом мучном облаке. Через толстый
  шланг из машины качали муку куда-то наверх, в мучной цех. Шланг пыхтел, как
  живой.
   - А ты похож на Маню-то, - сказала Ивановна, достала мятую пачку
  "Беломора", продула бумажный фильтр, закурила, - очень даже похож. Звать
  как?
   - Толик. Анатолий.
   - Красивое имя. А она хотела Георгием назвать, Маня-то. Мы с ней
  соседками по комнате были. У ней, как вернулась из роддома, долго молоко не
  уходило. Плакала