на сильно, потом пить стала. Однажды в роддом пошла,
  пьяная, наскандалила там, был привод в милицию. Она еще больше стала пить,
  хуже мужика, запоями... Нам здесь квартиры обещают, как семь лет отработаешь
  - должны дать. Но не дают. Все знают, однако ждут. Маня тоже ждала,
  говорила, вот будет свой угол, сразу пить брошу, найду сына, заберу из
  детдома... Как-то пришла с вечерней смены, выглушила бутылку водки, потом
  еще портвейну добавила и сиганула в окно с пятого этажа. Вроде не так
  высоко, да внизу асфальт. Сразу померла. Чего только не бывает по пьяному
  делу...
   Толстый ребристый шланг, тянувшийся вверх из машины, был похож на
  раскормленного живого змея. Шланг пыхтел, грузчики уныло перебрасывались
  матюками, с грохотом толкали вагонетки. Ивановна затоптала "беломорину",
  молча ушла назад, в цех укладки, надела прожженные рукавицы, и руки ее стали
  механически перекладывать белые батоны на деревянные ящики вагонетки. Как
  час назад, как двадцать лет назад, когда она была молодой и глупой, приехала
  в Москву искать лучшей жизни. Но все-таки она была умней Мани Астаховой,
  умудрилась не родить ребенка, не оставить его в роддоме, не спилась, не
  выбросилась из окна, на заплеванный асфальт общежитского двора. И
  дождалась-таки комнаты в коммуналке, своего одинокого московского угла на
  старости лет.
   Толик Чувилев вернулся в ПТУ через дырку в заборе. С тех пор он старался
  не смотреть в сторону красного