атлительная, любила рассказывать шепотом, как поздними
  вечерами бродит по гулкой винтовой лестнице прозрачное привидение,
  немец-кондитер в белой рубахе до пят, в ночном колпаке с кисточкой, и его
  страшное лицо подсвечено снизу дрожащим огоньком сальной свечи. Никто ей,
  конечно, не верил, но допоздна в пустом административном здании старались не
  засиживаться.
   Впрочем, в последние годы администрации фабрички и днем делать было
  нечего. Бухгалтерия и плановый отдел, полдюжины пожилых женщин с трудными
  судьбами, гоняли чаи, обсуждали мексиканские телесериалы, недостатки своих
  зятьев и невесток, рост цен и преступности.
   Войдя в свой маленький кабинет, все еще украшенный портретом Ленина и
  почетными грамотами в деревянных рамках, Головкин первым делом снял пиджак,
  брезгливо осмотрел полинявший ворот. Даже на пальцах остались мерзкие
  голубоватые пятна.
   - Вот ведь дрянь какая, - пробормотал он себе под нос, повесил пиджак на
  плечики, надел синий сатиновый халат и уселся за стол.
   Позавчера вечером, наглотавшись снотворного в купе поезда Прага - Москва,
  засыпая тяжелым, нездоровым сном, он сказал себе: "Потом. Все потом. Я
  отдохну после безумной гонки, приду в себя и попробую спокойно обдумать
  ситуацию".
   Потом он ехал еще день, до вечера, и вроде было у него время подумать. Но
  соседи по купе громко разговаривали, играли в карты, настойчиво предлагали
  ему выпить. Он убеждал себя, что это мешает думать, что в такой