озможно, где-то на самом
  донышке души и осталась простая человеческая жалость к вечно грязным,
  диатезным, опрелым, никому на свете не нужным детенышам. Но в повседневной
  работе эта жалость никак не проявлялась. Не было на нее ни сил, ни времени.
  Свою работу нянька делала молча, строго по расписанию. Детский крик стал для
  нее настолько привычным, что часто она вообще переставала его слышать, а
  воспринимала как некий обязательный неприятный фон.
   Все без исключения дети в Доме малютки отставали в развитии. Даже те,
  которые рождались нормальными, здоровыми, без родовых травм и наследственных
  недугов.
   С младенцем надо разговаривать, петь ему песенки, брать на руки, гладить
  по головке, нашептывать всякую ласковую ерунду. Но это невозможно, когда
  всего одна нянька на двадцать малышей.
   К году здоровых детей уже трудно было отличить от больных. Врачи легко,
  без зазрения совести, штамповали здоровым детям стандартный диагноз:
  "олигофрения в стадии дебильности". Нет, никакого злого умысла в этом не
  было. Просто в специнтернатах для умственно отсталых детей педагоги получают
  солидную надбавку за вредность. Следовательно, в такие интернаты идут
  работать охотней, и самих интернатов больше, чем тех, которые предназначены
  для здоровых сирот. Меньше проблем с устройством ребенка после Дома малютки.
  И меньше проблем с воспитанием. Раз есть диагноз. Значит, надо лечить. А
  лечить полагается сильнодействующими психотропными препаратами: