е малютки и в детдоме, куда его перевели после года, была
  крайне бедна впечатлениями и тем более удовольствиями. Общие игрушки не
  радовали. Они были общие, а значит, тебе не принадлежали. Еда давала на
  время приятное, теплое чувство сытости, но радостью это тоже назвать нельзя.
  Сверстники казались расплывчатыми смутными тенями в однообразной казенной
  байке какого-то тошного серо-коричневого цвета. От первых лет жизни в памяти
  остался только запах хлорки, белые халаты нянек, бритые головы соседей
  сквозь прутья казенных кроваток.
   В специнтернате сирот-первоклашек было чуть больше половины. Остальные
  дети оказались "домашними", как бы полуброшенными. Далеко не всех родители
  забирали домой на выходные и на каникулы. Однако моментально возникало
  жестокое деление на две касты: "домашние" и "детдомовские".
   У большинства "домашних" родители были запойными алкоголиками, дома жизнь
  их оказывалась еще невыносимее, чем в интернате. Они возвращались избитыми,
  в синяках и ссадинах, набрасывались на интернатскую еду со звериной
  жадностью. Но все равно они считались детьми первого сорта.
   И вот тут Коля Козлов в полной мере осознал свое абсолютное врожденное
  одиночество. У него нет и никогда не было матери, никакой, даже вечно
  пьяной, безобразно лохматой и вонючей. Никакой вообще. Никому в этом мире
  нет до него дела. Он люто возненавидел баловней судьбы, "домашних" детей.
   Сироты начинали звать мамами всех подряд взрослых