ала тем детям, которые могли ни в чем себе не отказывать и не
  набирать ни грамма - у них все сгорало после двух часов у станка. А я
  расплачивалась за половинку эклера неделями. До сих пор не могу спокойно
  смотреть на пирожные и жареную картошку".
   "Но теперь-то можно, - удивился Глеб, - теперь ты не танцуешь, только
  преподаешь. Ну позволяй себе кулинарные радости хоть иногда!"
   "Нет - вздохнула Лиза, - я до сих пор встаю на весы каждые три дня. Стоит
  мне хоть чуть-чуть поправиться, начинаю себя ненавидеть, презирать и пилить.
  И потом, если я стану толстой, ты меня разлюбишь. Не из эстетических
  соображений, а потому, что у меня от этого сразу испортится характер. Я
  перестану себе нравиться и стану злиться на весь мир".
   Невозможно представить себе Лизу, злющуюся на весь мир. Он знал ее
  одиннадцать лет и ни разу не слышал, чтобы она повысила голос или сказала о
  ком-нибудь дурное слово. Она могла быть взвинченной, нервной, но никогда не
  кричала и не злословила, всегда оставалась доброжелательной и приветливой -
  даже с теми, кто этого не заслуживал.
   Вот уже одиннадцать лет все, что делала и говорила Лиза, вызывало у
  полковника какой-то детский, телячий восторг. Это чувство не проходило с
  годами, лишь углублялось.
   Она сняла темные очки. Большие светло-серые глаза казались еще больше и
  светлей на загорелом тонком лице.
   - Ладно уж, - вздохнула Лиза, - попрыгаю я на солнцепеке вместо Глебушки.
  Только