лась, шла сквозь низкорослую сосновую рощу. Пушистая, пронизанная
  солнцем хвоя иногда мягко задевала боковые стекла.
   - Сейчас начнется серпантин, - сказал Вадим, - пристегнись, пожалуйста.
   Продолжая глядеть перед собой. Маша нащупала ремень безопасности,
  вытянула его, защелкнула пряжку.
   - Хочешь, я включу музыку?
   Она слабо кивнула и опять не сказала ни слова.
   Он открыл "бардачок", выбрал из нескольких кассет старую, с песнями Джо
  Дассена, заодно достал сигареты.
   Теплый, чуть хрипловатый голос французского шансонье запел о маленьком
  кафе в Люксембургском саду. Вадим вдавил зажигалку в приборный щиток.
  Прикурил.
   - Можно мне тоже? - еле слышно произнесла Маша.
   Он обрадовался, что она наконец подала голос. Значит, не так все страшно.
  Одна из самых неприятных реакций на шок - речевой ступор. Ведь с того
  момента, как он отклеил скотч с ее губ, она не сказала ни слова, ни звука не
  издала. Он развязывал веревку на ее запястьях, натягивал на нее свитер,
  выводил из сарая, усаживал в машину. Она молчала и смотрела в одну точку. Но
  тогда ему было не до ее психического состояния.
   "Ничего, оклемается", - подумал он, давая ей прикурить.
   Она курила короткими, жадными затяжками. Он заметил, как дрожит у нее
  рука. Увидел грязную ладонь в кровавых царапинах.
   - Где это ты так? - спросил он. Она нервно сглотнула и прошептала:
   - Простите, я не могу сейчас говорить... Потом...
   Маше было невыносимо трудно сейчас