лу над раковиной. Из зеркала глянуло на нее нечто
  невообразимое: спутанные, лохматые волосы, щеки в разводах копоти, какие-то
  чужие, сумасшедшие глаза.
   Стягивая через голову свитер, брезгливо сбрасывая разодранную майку, она
  вдруг подумала о том, что надо обязательно перестирать все вещи, они
  валялись на заплеванном полу в сарае, ни одну из них она надеть на себя не
  сможет.
   "И в рюкзаке все грязное, и джинсы грязные, и свитер. Все придется
  стирать. Интересно - где? Здесь, в чужом доме, неудобно..."
   Ткань джинсов плотно присохла к разбитой коленке. Маша попыталась
  размочить теплой водой, разозлилась, отодрала так. Почувствовав резкую боль,
  она даже не поморщилась.
   "Лучше бы вообще все это выкинуть, - рассуждала она, стоя под горячим
  душем, - но рука не поднимется. Почти все вещи шила и вязала мама. Как же я
  выкину? Придется стирать. И потом надо ведь в чем-то до Москвы доехать".
   Намыливая голову шампунем, она все-таки не сдержалась и заплакала. Слезы
  текли как-то сами собой, смешивались с теплой водой, с пеной шампуня. Они
  были злые, отчаянные, но не соленые, совсем пресные от воды, с противным
  мыльным привкусом.
   Вытираясь и кутаясь в мягкий махровый халат, она все еще продолжала
  плакать. Потом провела ладонью по запотевшему зеркалу, вгляделась в свое
  бледное, осунувшееся, но уже совершенно чистое лицо и тихонько сказала вслух
  своему отражению:
   "Много мятежных решил я вопросов..."