тремя детьми. Маль" чишка лет двух
  ревел басом на всю улицу и колотил ногами по ступеньке прогулочной коляски.
  Тамара Ефимовна умела легко успокоить любого плачущего малыша. У нее имелся
  какой-то свой секрет: достаточно произнести несколько смешных и ласковых
  слов, удивить, переключить внимание - и ребенок успокаивался. Некоторые
  семьи, отдыхавшие с детьми, даже специально подходили к "ореховой бабушке",
  если ребенок начинал заливаться.
   Именно те несколько минут, в течение которых в "Тойоту" сели два амбала,
  доктор выскочил из проходной и под дулом пистолета был втиснут в "Ниву",
  Тамара Ефимовна успокаивала басовитого малыша. А когда он успокоился,
  заулыбался и семейство с кулечками орехов удалилось, и "Тойота", и "Нива"
  уже исчезли. Тамара Ефимовна не придала значения отчаянному сигналу,
  слышному сквозь рев малыша. На то и машины, чтобы сигналить. Номера "Тойоты"
  она не знала, доктора Ревенко никогда в глаза не видела, никаких указаний на
  этот счет не получала. А Маша Кузьмина из машины не выходила, только смутный
  тонкошеий силуэт с хвостиком на затылке виднелся за передним стеклом.
   Немного поколебавшись, "ореховая бабушка" решила записку, адресованную
  полковнику и странным образом выпавшую из сумки рассеянной покупательницы,
  все-таки прочитать: записка не была запечатана, просто сложена вчетверо.
  Надо оценить степень ее срочности.
   Прочитав странные слова о поселке Гагуа и "Жестоком романсе", написанные
  явно