кая темная капелька
  крови.
   Повисла странная, какая-то пустая тишина. Казалось, даже время замерло. И
  вдруг в этой мертвой тишине нежно и пронзительно запел соловей. Чистые
  печальные звуки переливались в крошечном бездонном горлышке, долетали до
  побледневшей луны и гасли, словно тонули где-то в ковше Большой Медведицы...
  ***
  
   Вадим почувствовал ноющую тупую боль в затылке. К горлу подступила
  тошнота. С трудом разлепив тяжелые веки, он увидел, что уже светает. Сквозь
  звон в ушах прорвался странный ласковый звук, напоминающий что-то из
  детства... Такой же мокрый свежий рассвет, даже не рассвет, а самый конец
  ночи, когда познабливает слегка, глаза слипаются, а тело кажется легким,
  слабым, немножно чужим. Высокие кружевные верхушки травы проступают сквозь
  мягкий, стелющийся к земле туман. "Это откуда-то совсем издалека, из
  детства, - подумал он, - соловей поет, поляна, редкий лесок".
   - Соловей... - произнес он вслух, и от звука собственного голоса
  окончательно пришел в себя.
   Голова гудела. Он не помнил, что произошло, не понимал, почему он здесь у
  камня один, почему саднит затылок. Встав на ноги, он огляделся и тихо
  позвал:
   - Машенька!
   И тут ясно всплыло перед глазами застывшее в звериной гримасе лицо
  Ахмеджанова, оскаленные крупные белые зубы. Нахлынуло жаркой волной чувство
  смертельной ненависти к этому ощеренному лицу. Он вспомнил тяжелое сопение
  драки, даже запах лука и мяса