в Стамбуле, неласковой
  турецкой земле, почти рядом с могилами "басурман", русские могилы в Париже.
  И здесь, в Нью-Йорке, на другом конце света.
   - Да святится имя твое, да приидет царствие твое! Отец Пафнутий все
  бубнит и бубнит. Кто-то - тоже в черной рясе - держит над его головой
  старомодный зонт, чтобы дождь не накапал на старую, дореволюционного издания
  библию.
   Наташа рыдает молча, только хрупкие плечи трясутся. Она часто
  приподнимает черную вуаль, чтобы вытереть скомканным белым платочком мокрое
  лицо. Старики - товарищи отца - утирают слезы. Вот добрый Папий Папиевич.
  Вот князь Мещерский, поручик лейб-гвардии, родственник Гриневых по первой
  жене Павла Николаевича. Вот дядя Серж - он служил с Павлом Николаевичем
  корнетом в кавалергардском полку, а потом в штабе 2-й армии в начале
  "Великой войны4". Рядом с ним - журналист Савва Загорский. Вместе с Гриневым
  он приехал из Парижа в Америку. Никто из них не нашел счастья в Новом Свете.
  Князь Мещерский торговал чужими холодильниками, дядя Серж, родом из
  светлейших князей, Рюрикович, стал совладельцем русского ресторана
  "Елки-палки", а Савва Загорский, в прошлом блестящий одесский фельетонист,
  играл в этом ресторане на балалайке.
   Все товарищи Павла Николаевича пришли на кладбище с жалкими букетиками,
  стоимостью в десять долларов, не больше. Самый большой и изысканный букет -
  из свежих белых гвоздик - принес Лот. В семье Гриневых