совал тебе парк, античные беседки, мостики, чертил тот
  план, путь к родовому некрополю... Тебе казалось, что ты сам побывал возле
  этого села Грайворон, проходил по мосту над узенькой речкой, ты знал все
  аллеи и пруды того парка. Это было в детстве, а потом все стало иначе.
  Романтика, старосветские тайны, "самое сокровенное", а ты хотел быть
  американцем, американцем без всего этого прошлого, без комплекса утрат,
  изгнания, вины и стыда Он иногда смотрел на тебя так...
   Моего старика - какая-то жаба? Деловито? Как мясник забивает скот? Но
  "рука Москвы"? Чушь какая-то..."
   Каменный от ярости, Джин Грин прошагал от машины к дому.
   - Женечка, какой-то господин оставил тебе письмо, - слабым голосом
  сказала няня.
   "Няню он тоже убил, сука", - подумал Джин, глядя на трясущуюся старуху,
  которая еще три дня назад уступала в скорости передвижения по дому разве
  только легконогой Наташе. Письмо было написано по-русски:
   "Уважаемый Евгений Павлович!
   Все истинно русские люди города Нью-Йорка глубоко потрясены судьбой
  Вашего батюшки, погибшего от руки большевистского наймита. Беспринципность и
  моральная опустошенность убийцы давно уже стали притчей во языцех нашей
  общины, но кто мог подумать, что он дойдет до такой степени падения?! Гнев и
  презрение кровавому палачу!
   Зная "расторопность" властей нашего штата, я хотел, как старый боевой
  офицер, невзирая на преклонный возраст, лично совершить акт