ывается вокруг, словно играет в какую-то игру. - Я не уверена до конца, как ими распорядиться.
   Ну хорошо, а как насчет того, чтобы мне миллиончик?
   Скоро "Тексако" предъявит мне судебный иск на четыре сотни. Мы прервали переговоры, и меня уведомил об иске их поверенный. Да еще хозяин дома, в котором я живу, предупредил, что выселит меня, так как уже два месяца я не плачу за квартиру. А я сижу и болтаю о том о сем с самым богатым человеком, которого я когда-либо встречал и который, может быть, недолго проживет, но пока вальяжно размышляет, кто получит ее деньги и сколько.
   Мисс Берди подает мне лист бумаги, на котором аккуратно узкой колонкой напечатаны имена, и говорит:
   - Вот этих внуков я хочу оделить, они еще меня любят. - Она прикрывает ладошкой рот и наклоняется к моему уху. - Даю каждому по миллиону долларов.
   Рука у меня дрожит, пока я царапаю что-то в своем блокноте. Блеск? Так вот просто, одним росчерком пера, я создал на бумаге четырех миллионеров.
   - А что с остальными? - спрашиваю я шепотом.
   Она резко откидывается назад и произносит:
   - Ни гроша! Они мне не звонят, никогда не посылают ни подарков, ни открыток. Вычеркнуть их.
   Если бы у меня была бабушка, стоящая двадцать миллионов, я бы каждую неделю посылал ей цветы, через день открытки, шоколадки по дождливым дням, а в ясные - бутылку шампанского. Я бы звонил ей каждое утро и два раза перед сном. Каждое воскресенье я сопровождал бы ее в церковь и сидел с ней рядышком, держа ее за руку во время службы, а затем мы шли бы на завтрак плюс ленч, а потом на аукцион, в театр или на выставку картин, и вообще к черту, к дьяволу, куда только бабуся ни захотела бы. Я бы о своей бабушке позаботился. И я уже подумываю о том, чтобы начать делать то же самое для мисс Берди.
   - О'кей, - говорю я солидно, словно не впервые занимаюсь составлением завещаний, - ничего для ваших детей?
   - Я уже сказала.