ошибки, я уверен, что в основе всех этих отказов содержится нечто роковое для моих столь ясных умозаключений.
   - Я просто не понимаю этого, - говорю я, глядя на письмо с трехкратной "дурой".
   Дот изрыгает густое голубое табачное облако в лицо мужу, и дым окутывает его голову. Глаза у него сейчас как будто сухие, но я не до конца уверен в этом. Она облизывает липкие губы и произносит:
   - Но это же так просто, Руди. Это просто шайка мошенников. Они решили, что мы простаки, невежественная рвань, что у нас нет денег, чтобы схватиться с ними. Я тридцать лет работала на джинсовой фабрике, там я вступила в профсоюз, и мы боролись с нашей компанией каждый день, без передышки. И здесь происходит то же самое. Большая корпорация давит маленьких людей.
   Кстати, мой папаша не только ненавидел юристов. Он часто изрыгал хулу и ехидничал по поводу рабочих профсоюзов.
   И естественно, я вырос горячим защитником рабочих масс.
   - Просто не верится, что можно послать такое письмо, - говорю я ей.
   - Какое?
   - Да это, от мистера Крокита, в котором он пишет, что вы "дура, дура и дура".
   - Сукин он сын! Хотела бы я, чтобы он притащил свою задницу сюда и попробовал бы здесь обозвать меня дурой. Ублюдок янки.
   Бадди отгоняет от лица дым и что-то бурчит. Я смотрю на него в надежде, что и он выскажется, но он упускает возможность. И я впервые замечаю, что слева голова у него более плоская, чем справа, и снова молниеносно представляю, как он голышом, на цыпочках, проходит через металлодетектор. Я складываю письмо с "дурой" и помещаю его сверху пачки.
   - Мне потребуется несколько часов, чтобы все это как следует просмотреть.
   - Да, но вам надо торопиться. Донни Рей долго не протянет. В нем теперь сто десять фунтов, а раньше весил сто шестьдесят. Он иногда так плохо чувствует себя, что едва держится на ногах. Хотелось бы мне, чтобы вы его увидели.
   Желания видеть Донни