спрашивает, в чем дело.
   Дот пялится на его галстук-бабочку, потом на взлохмаченные волосы.
   - Все в порядке, - отвечаю я, - мы заканчиваем.
   - Очень хорошо, - говорит он, словно времени в обрез и меня ожидают другие клиенты. И ускользает прочь.
   - Увидимся через пару недель, - повторяю я добродушно и фальшиво улыбаюсь.
   Дот тычет сигаретой в пепельницу и опять наклоняется ко мне. Вдруг у нее начинают дрожать губы, глаза увлажняются.
   Она слегка трясет мое запястье, беспомощно глядя на меня.
   - Пожалуйста, Руди, поторопитесь. Нам нужна помощь. Мой мальчик умирает.
   Мы целую вечность смотрим в глаза друг другу, и я наконец киваю и что-то бормочу. Эти бедняки только что доверили мне жизнь своего сына, мне, студенту третьего курса Мемфисского юридического колледжа. Они верят, что я возьму пачку грязных бумажонок, которые они выложили передо мной, подниму телефонную трубку, сделаю пару звонков, напишу несколько писем, немного побегаю и похлопочу, там и здесь погрожу, и бац - вот вам, "Прекрасный дар жизни" падает передо мной на колени и осыпает долларами Донни и Рея. И они ожидают, что я не только все это сделаю, но сделаю быстро.
   Они встают и неуклюже удаляются от моего стола. Я почти уверен, что где-то на страницах этого страхового полиса содержится такое маленькое и совершенно неопровержимое исключение, едва видимое глазу и, уж конечно, совершенно неразборчивое, но тем не менее помещенное туда каким-нибудь искусным ремесленником от закона, который получает за это жирные гонорары, замечательно умеет творить маленькие эксклюзивные примечания и практикуется на этом уже не один десяток лет.
   Ведя Бадди, Дот держит курс между складными стульями и сосредоточенными игроками в поддавки и останавливается у столика с кофейником, наливает в бумажные стаканчики кофе без кофеина и прикуривает очередную сигарету. Вот они устроились в дальнем конце комнаты, потягивая