эти неотложные проблемы пожилых на занятиях на следующей неделе, мне тоже совсем не терпится уйти.
   Мы с Букером уезжаем в его машине, довольно старом "понтиаке", слишком большом, чтобы сохранять стильность, но в гораздо лучшем состоянии, чем моя разваливающаяся на части "тойота". У Букера двое маленьких детей и жена, школьная учительница на полставки, так что он лишь слегка возвышается над чертой бедности. Букер усердно учится. У него хорошие отметки, и поэтому он обратил на себя внимание влиятельной фирмы в городе, во главе которой стоят негры, довольно хорошей и известной своей умелой экспертизой в судопроизводстве по гражданским делам. Его стартовое жалованье - сорок тысяч долларов в год, на шесть тысяч больше, чем мне предложили "Броднэкс и Спир".
   - Ненавижу колледж, - говорю я, когда мы выезжаем с парковки около "Дома пожилых граждан из "Кипарисовых садов"".
   - Таких, как ты, большинство, - замечает Букер.
   Он не ненавидит ничего и никого и даже иногда говорит, что изучать право довольно интересно.
   - Почему надо обязательно хотеть стать юристами?
   - Но ты же знаешь, для того чтобы служить людям, надо бороться с несправедливостью и, следовательно, менять общество к лучшему. Ты что, не слушал лекций профессора Смута?
   - Давай выпьем пивка.
   - Но еще нет трех часов, Руди.
   Букер пьет мало, а я пью еще меньше, потому что это дорогая привычка, и сейчас мне надо экономить на еду.
   - Да я шучу, - отвечаю я.
   Букер едет к университету, сегодня четверг, а это значит, что завтра на меня навалится спецкурс спортивного законодательства и Кодекс Наполеона, такие же никчемные, как законы, касающиеся стариков и тоже не требующие усердия. Но на горизонте маячит экзамен на адвоката. И когда я об этом думаю, у меня слегка дрожат руки. Если я провалю экзамен, то эти приятные, но накрахмаленные и неулыбчивые парни из "Броднэкс и Спир" предложат мне уволиться,