как об этом прознал Драммонд. Просто сейчас он подвернулся под горячую руку.
   Мы усаживаем Донни Рэя на обложенное подушками кресло-качалку. Дот суетится, как наседка над цыпленком, и из кожи вон лезет, чтобы сыну было удобнее. Дышит Донни Рэй с трудом, на лице испарина. Он выглядит хуже обычного.
   Я вежливо представляю его участникам: судье Киплеру, обеим дамам, Деку, Драммонду и его коллегам из компании "Трень-Брень". Донни Рэй слишком слаб, чтобы обменяться с ними рукопожатием, поэтому он только кивает и пытается выдавить улыбку.
   Мы направляем камеру прямо на него, объектив находится всего в четырех футах от лица юноши. Дек пытается установить резкость. Одна из двух женщин - та, которая видеооператор, - поясняет Деку, чтобы он не путался под ногами. Кроме лица Донни Рэя, на пленке ничего больше не будет. Все голоса, конечно, запишут, но никаких других лиц присяжные не увидят.
   Киплер усаживает меня по правую руку от Донни Рэя, а Драммонда - по левую. Сам судья устраивается рядом со мной. Мы все рассаживаемся и придвигаем стулья поближе к свидетелю. Дот стоит за спиной женщины-оператора и внимательно следит за каждым движением сына.
   Соседи, вне себя от любопытства, налегают на обтянутый металлической сеткой забор в каких-то двадцати футах от нас. Где-то неподалеку громко заливается Конвей Твитти, но пока это нам не мешает. Сегодня суббота, и с разных сторон доносится отдаленное стрекотание газонокосилок и жужжание машинок для подрезания кустов.
   Донни Рэй отхлебывает воды и пытается не обращать внимания на адвокатов и судью, которые не спускают с него глаз. Он понимает, с какой целью учиняется допрос: присяжные должны услышать его показания, поскольку к началу суда его уже не будет в живых. И он должен пробудить в них сочувствие. А ведь каких-то несколько лет назад его допрос проводили бы совершенно иначе. Судебный стенографист дотошно зафиксировал бы вопросы и ответы,